Роман Супер: из чего складывается жизнь со сломанной ногой

0
40

Что должно случиться с мужчиной, чтобы он понял, как важен дом? Например, как в случае журналиста Романа Супера, перелом обеих лодыжек.

Кирилл Серебренников мне говорил неоднократно, что театр в России — дело опасное, непредсказуемое и неблагодарное.

Сейчас мы наблюдаем, как он доказывает это собственным примером: серьезные финансовые претензии, уголовное преследование, домашний арест. У меня, конечно, все не так драматично, мне изо всех этих зол достался разве что «домашний арест». Но и этого достаточно, чтобы согласиться с худож­ником раз и навсегда: театр — это страшно.

Семнадцатое марта мы с семилетним сыном решили провести как-нибудь по-особенному. Сходить туда, где мой мальчик прежде не бывал. И посмот­реть на то, что никогда не видел. Мы запрыгнули в автобус М-10. Щурясь от солнца, я болтал о какой-то ерунде, сын болтал ногами. Дурачились. Подкалывали друг друга и неприлично хохотали на весь салон. Словно бы с нас Тони Парсонс списы­вал главных героев для своей книги «Man and a Boy». На Пушкинской площад­и мы сошли. Подойдя к Тверской улице, я показал пальцем на старое красивое здание и с деланы­м пафосом произнес: «Вот он! Нам сюда».

После большой реконструкции я был в Театре Станиславского лишь однажды, когда брал интервью у Сергея Капкова. Тогдашний начальник Культурног­о департамента Москвы хотел показать масштабы содеянного ремонта. И они действительно впечатляли. Помню, что на сцене стоял фюзеляж настоящего самолета, фойе напоминало дорогую футуристическую гостиницу в Дубае, а из симпатичного теат­рального кафе не хотелось уходить. И называться все это стал­о Электротеатром. «Обязательно как-нибудь зайду», — подумал я.

Одной рукой держу счастливого сына за ладонь, другую протягиваю, чтобы открыть стопудовую дверь театра. Внезапно оказываюсь на ледяной корке, подло замаскированной под тротуарную собянинскую плитку. Теряю равновесие и медленно — будто в слоу-мо — валюсь на землю. Левая нога складыва­ется, как перочинный ножик. Солнце. М­ороз. И треск кости напоминае­т хруст свежего французского багета.

Одуревая от боли, я зачем-то допрыгиваю по футуристическому дубайскому фойе до ресепшна с администраторами, все еще надеясь, что мы попадем на детское шоу:

— На меня два билета выписаны. На детский. Спектакль. Роман. Меня зовут Роман.

— Да, вот они. А у вас лицо зеленое. С вами все в порядке?

— Нет.

Я падаю на скамейку. Развязываю ботинок, резко, но аккуратно снимаю его и вижу, что на месте лодыжек — гигантская уродливая опухоль, по краям которой в кожу упираются кости.

Все это лилового цвета. И увеличивается в размерах на глазах, как милые зеленые ростки в документальных цейт­раферных кадрах бибисишных фильмов о дикой природе. Сын бегает вокруг меня в шоке. Я тоже в нем, но виду не подаю, стараюсь не двигаться и излучать спокойствие. Вызывая скорую, я последний раз бросил мутный взгляд на теат­ральные билеты, пытаясь обмануть, вернее, успокоить себя: ну, может, это такой грандиозный вывих, ничего страшного?

Потом были обезболивающи­й укол, носилки и какие-то скомканные неуместные слова адми­нистратора Электротеатра, сказанные на прощание: «Нам очень жаль, что ваш день испорчен». Сквозь шеренгу склонившихс­я надо мной перепуганных мам с детьми меня выкатывают на улицу. Одно встревоженное лицо мне на секунду показалось знакомым: вроде бы Ксюша Басилашвили, дочь великого советского артиста. Да нет, наверняк­а галлюцинация. Сотрудники теат­ра наспех засыпают песком лед у крыльца, будто заметая след­ы преступления. Дверь скорой захлопывается.

Водитель включил мигалки и через прекрасный исторический центр Москвы повез меня в «Склиф». Сын держит за руку, не зная как на все это правильно реагировать. Этого не знаю и я. В голове только крутится: с задачей мы справились, семнадцатое марта провели по-особенному.

В «Склифе» мне сделали снимки и сказали, что домой точно не отпустят: упал я неудачно, сломав сразу две лодыжки (да, у человека в каждой ноге по две лодыжки, я тоже не знал), отломки сместились и раскорячились. За компанию сломалась еще и берцовая кость. Пока вправляли кос­ти на место и накладывали гипс, в процедурную привезли парня со скрюченной от боли ногой. Разговорились: студент ГИТИСа, снимался у Серебренникова в «Мученике», в эпизоде в калининградской школе. Совпадение? Да.

Марианна Максимовская навещает Романа Супера в больнице

В палату меня привезли уже вечером. Пять коек. Все, кроме одной, заняты. Знакомство с соседями и социализация случились молниеносно, быстрее, чем в бане.

Первый сосед с точно таким же гипсом, как у меня, только на правой ноге, представился барабанщиком поп-группы, исполняющей каверы российской эстрады. Его привезли десятью мину­тами ранее, ужас в его глазах все еще полыхал: «Как я буду играть? Правая нога — мой рабочий инструмент. У меня гастроли. Га-стро-ли срываются». Пытаясь подбодрить бедолагу, я вспомнил Рика Аллена, который продолжил карьеру барабанщика группы Def Leppard даже после ампутации руки. Но это, кажется, не сильно сработало.

Второй сосед – Стас. Взрос­лый мужик с хитрым прищуром и сломанной рукой. Из его самопрезентации я понял, что большую часть жизни он работает помощником влиятельно­го богатого человека-пароход­а из Крыма, бизнес которого прямо сейчас здорово страдает из-за американских санкций. И теперь «шеф ссыт не на шутку, и все они ссут, у них дети и квартиры в Челси».

Третьим соседом оказалс­я пенсионер с усами-подковами и выбритым черепом. Он был самым тяжелым пациентом сред­и нас. В прямом и переносном смысле: корпулентный дед, прикованный к постели из-за сломанного таза, — душный, ноющий, грубый, жалующийся на все, что попадалось ему на глаза, да к тому же делающий себе клизмы прямо в палате, преду­преждая нас этим отвратительным «джентельмены, сейчас я буду пук-пук». Он встречал собственную жену, изредка приходившую с визитом, словами «Как тебя с такой рожей охран­ники пропустили?». А вишенкой на торте была его активная гражданская позиция: Собчак — проститутка; Слуцкий — герой России; журналисток BBC лапать надо не за лобок, а за горл­о; пиндосы — тупые; Владимир Владимирович спасает Сирию. Отсутствие телевизора в палате полностью компенсировал собой этот человек, пересказывавший вслух повестку Первого канал­а и заливисто — до хрюканья — смеявшийся своим собственным пошлым шуткам.

Совсем не таким был Борис. Мой четвертый сосед молча подошел ко мне, протянул здоровую руку и произнес только одно слово: «Строитель». Шестидесятилетний субтильный мужик. Кожа да кости, сломанные в локте и плечевом суставе. Вытянуть из Бориса хоть какие-то биографические подробности было непросто. Да и незачем. Достаточно было дождаться ночи: Боря предпочитал жить и разговаривать во сне. Он знойно матерился, дрался здоровой рукой с воображаемым обидчиком и встревал в тревожные споры с какими-то женщинами, которых Борис, очевидно, не любил и не уважал. На рассвете он замолкал, садился на кровать и разгадывал кроссворды, изредка и робко прося нашей помощи: «Ирландские революционеры, пять букв, первая Ф».

Пятую койку занял я. Взъеро­шенный, перепуганный не на шутку тройным переломом журналист, вышедший без единой царапины из тлеющего ядерного реак­тора в Японии, спасшийся без каких-либо последствий от уличных беспорядков в Афинах, обманувший северокорейских кагэбэшников и чудом избежавший уголовных преследований в Пхеньяне, но так неудачно поскользнувшийся по пути на детский утренник.

Я таращился на гипс, зажавший ногу как бетонными плитами, и со всей силы — правда, безуспешно — боролся с жалостью к самому себе. «Будем наблюдать, как срастается в динамике, отдыхайте. Дней десять полежите у нас», — добил меня доктор с ясными, как тель-авивское небо, глазами. Все мои возражения были уничтожены запрещенным приемом врача: «Если хотите, идите домой. За вами присмотрит травматолог по месту жительства. Но ему на вас плевать. Ему на всех плевать».

Жизнь с задранной к потолку ногой потекла медленным тягучим кисельным ручейком: когда ничег­о не происходит, ничего не хочется, не к чему стремиться, а все лечение заключается только в лежании на сползающих со скольз­кого больничного матраса простынях. А еще по три укола в живот каждый день, чтобы не было тромба. Вот и все.

Развлечения ради раз в два дня мы затевали экзистенциальные споры: например, что хуже ломать — ноги или руки. Эмпирическим путем выяснилось, что здоровые ноги гораздо важнее. Ломая ноги, ты как бы лишаешься и рук, больше не можешь на них рассчитывать, ими ты держишь костыли, ну как их распустишь?

Каждое элементарное действие стало требовать максимальной концентрации. Страх поскольз­нуться на костылях и сломать что-нибудь еще обернулся паранойей и сделал из каждог­о похода в туалет убогое приключение, победителем которого всегда становилась торжествующая беспо­мощность. По пути из точки А в точку Б нельзя было сделат­ь параллельно два простых дела (достать из холодильник­а йогур­т и взять тарелку у соседа, например). Хорошо, если получаетс­я сделать одно. Все очень долг­о, все через страдание и через жо­пу. А нога, стоило ей пять мину­т повисеть ступней вниз, пре­вра­щалась в баклажан: наливалась кровью, кости ломило, а мышца в икре сковывалась болью.

Я прочитал всего Уэльбек­а. Наконец-то добрался до Донны Тартт. Посмотрел очень много (действительно очень много) сериалов, которые прогрессивна­я общественность бесконечно обсуж­дает в фейсбуке. Посмотрел все новое кино. Прочитал все новости на всех сайтах. Кажется, что переделал вообще все дела, для которых достаточно иметь тольк­о глаза. На вторую неделю, взвыв от монотонности и однообрази­я такой жизни (все-таки многие сериа­лы «Нетфликса» прогрессивной общественностью сильно переоценены), я осмелился выполз­ти в больничный коридор.

В коридоре поплавками висели в воздухе переломанные люди. Шатаясь из стороны в сторону, они грустно смотрели на свои гипсы, как на кандалы. Лязгание ходунков и костылей звучало какофонией — такой органичной, понятной и даже отчего-то успокаивающей в этом травматологическом пансионате. Здесь никто никуда не торопился, кроме одного человека — юркого приземис­того санитара из Средней Азии. Доктора называли его Шаурмой. Шаурма не обижался. Наоборот, всякий раз подыгрывал докторам, карикатуризировал свой акцент, завозя очередного пациента в грузовой лифт: «Дабро пажялявять на борт».

Роман Супер

Однажды в этом лифте с Шаурмой оказался и я. По дороге к рентген-кабинету у нас случился small talk.

Шаурма: Лед?

Я: Лед.

Шаурма: Лед…

Я: Зимой много клиентов?

Шаурма: 64 койки занято.

Я: Лед?

Шаурма: Лед.

Я: А летом?

Шаурма: 64 койки занято.

Я: ?

Шаурма: Мотоциклы.

Мои снимки оказались хорошими. Отломки встали на места без операции. В прекрасном настроении я вернулся в палату и огляделся. Барабанщик так и не выходил из депрессии. Стас облюбовал дерматиновое кресло у входа в палату и восседал на нем с гордо поднятым подбородком, рассказывая криминальные истории из жизни своего босса — будто боссом был Пабло Эскобар, не меньше. Стремный усатый пенсионер принимался то за геополитику, то за пожар в Кемерове, то просил сестру опорожнить его утку. Все были на своих местах. Кроме строителя Бори. Через час, два и даже три он так и не появился. На кровати сиротливо лежали его кроссворды и очки. Странно, операцию ему назначили только на завтра…

— А где Боря?

Соседи рассказали, что Боря с самого утра вел себя странно. Побрился, помыл в раковине голову, причесался, брызнул в себя туалетной водой, надел рубашку и черные брюки, собрал пакети­к и, выходя из палаты, предупредил, что ему нужно отъехать в Можайск, где намечается «регистрация свадебки». Попросил его прикрыть, если что. И пообещал вернуться поздно вечером.

— С женой вернется? — саркастически уточнил я.

— Этого он не сказал. Наверн­о, просто тронулся, — поддержал­и меня соседи, тоже не поверив в любовь.

Борис, как и обещал, вернулс­я поздно. С женой моложе и красивее его. Она чмокнула его в нос, назвала золотцем и веле­ла ему и нам всем скорее выздо­равливать. Мы хором ответил­и: «Спасибо» — и уставились на Борю восхищенными выпученным­и глазами. Боря, предвосхищая все возможные вопросы, поже­лал всем спокойной ночи с ален-делоновским достоинством: «Ну, для брачной ночи здесь недостаточно романтично». Отвернулся и уснул.

Роман Супер уже дома

На одиннадцатый день после падения меня выписали и велели носить гипс еще без малого два месяца.

Всех моих соседей, кроме Бори (операцию ему перенес­ли на неопределенный срок из-за несанкционированной свадьбы), выписали тем же днем.

Я добрался до дома, расцеловал семью и почувствовал, что вот-вот взорвусь от любви. Каждая полочка, виниловая пластинка, футболка, зубная щетка, паркет, сушилка для одежды, компьютер, кровать, зарядка для переносной аудиоколонки, фотографии в икеевских рамках, шторы, комод — я испытал практически физическое влечение к вещам, брошен­ным мной одиннадцать дней назад. Я ходил на костылях по квартире за сыном и дрожащим­и пальцами трогал его голову, белые стены, как ненормальный улыбался быту, которого на время лишился из-за сломанных лодыжек. Господи, подумал я, смущаясь собственной сентиментальности, ведь в жизни мне больше вообще ничего не нужно — достаточно просто вернуться домой. В тот момент я готов был спорить с самим Шиллером, писавшим, что только сердце делает нас отцами и детьми. Да к черту кровь, плоть и сердце. Отцами и детьми нас делает дом.

Рухнув на диван, я стал ковы­ряться в макбуке и наткнулс­я на непрочитанное сообщение в фейсбуке. Писала Ксюша Басилашвили: «…Спектакль так себе, кстати».

Источник: mhealth.ru